Открытое письмо

За последние несколько месяцев я побывала в нескольких городах, которые вызвали у меня странное чувство: каждый раз, в изумлении и завороженности, я понимала — это не совсем тот город, как если бы в тебя влюблялся брат или, скажем, друг предмета твоего страстного устремления.
Сквозь спазмы любопытства и влечения каждый раз просвечивал иной облик, и это просвечивание превращало весь опыт в особо прелестный мучительный бессмысленный. От этого непопадания, недостачи из меня стали постоянно извергаться стихи. В настоящих заметках хочу вновь я посетить не столько эти места, сколько эти моменты и ощущения.
В Буэнос-Айрес мы прибыли по настоянию моего изощренного спутника, которому было необходимо проверить на месте адреса Борхеса, Кортасара и Гомбровича. Мне эта идея показалась увлекательной из-за, в общем, равнодушия к работам означенных мастеров: наконец-то, подумала я, я испытаю что-то вроде свободы от собственной тяжкой не-воли, мне не надо будет, преодолевая всевозможные невозможности, забуриваться в архив или настаивать на беседе с чудо-выжившим (никогда не перестану удивляться тому, что в русском языке нету адекватного аналога понятию survivor). Вместо этого, двигаясь по парном молоку аргентинской осени, мы оказались в музее, где встреча с любимейшим художником привела меня в смятение. Любимая подруга сказала: иди в музей декоративных искусств и ничему не удивляйся.
В принципе, Буэнос-Айрес сильно размыл мою способность к удивлению, столь невероятны были предлагаемые им сочетания: укромных местечек, похожих на соты, и чудовищной широты проспектов, парков невозможной степени зелени и пропыленности улиц и зданий. Среди парков торчали памятники, как восклицательные знаки. Вообще аллегория показалась мне важнейшей фигурой мысли и речи для этого места: особенно очевидно это было на неотразимом городском кладбище Реколета. Наделенная даром засыпать в самых неподходящих местах, я с особым наслаждением и усилием покоя спала на этом кладбище, как бы впитывая увиденное, переваривая его в сны. Могилы были разукрашены изображениями двух видов: гиперреалистичными подобиями усопших и символическими переосмыслениями их судеб. Рядом с очкастыми мрачными пузанами патиной покрывались нежные нимфы, изображавшие мореплавание, городское планирование или банковское дело.
Больше всего мне нравилась моя абсолютная не-связь с этим местом: ничто не вызывало ни воспоминаний, ни ассоциаций: ни истинных, ни ложных, призрачных. Однако это остро переменилось, когда я последовала за навигационными указаниями работавшей Чеширским котом подруги и оказалась в музее: из темной пустоты на меня взглянули лица столь жарко знакомые, что я отпрянула.
Комнатенка, наподобие склепа, оказалась вместилищем коллекции Розарии Зубовой, вероятно, последней на земле наследницы того самого Платона Зубова, которого старая царица, улыбаясь несколько ужасной улыбкой, называла «смугляш», радостно и благодарно прощая ему глупость, жадность и пошлость. И в самом деле, многое простишь человеку, который готов притвориться (за невероятные суммы денег и размеры даров, но всё же), что он видит и жалеет именно тебя, твои усталые ножки, усталые ручки, а не монстра империи. Кроме портретов Зубова, в самом деле весьма пригожего и отталкивающего, и Екатерины, в самом деле очень элегантной, красивой и старой, комната пестрела и темнела сокровищами всех мастей, место которым, которых было, конечно, в совсем другом городе. И из самого угла на меня с автопортрета смотрел умный неказистый любимый человек-художник, конечно, он давно поджидал меня тут. Он был настолько здесь чужой вынужденный перемещенный нелепый последний (вместе висели его портрет гладиолуса и последний автопортрет), что не задаваться вопросами общего порядка стало невозможно, и встреча с этим автопортретом показалась мне глубоко личной.